20,8 х 17,3 х 2,0. Дерево (липа), одна доска, одна врезная сквозная клинообразная шпонка, ковчег, лузга, паволока отсутствует (?), левкас, темпера.

Происхождение не установлено. Приобретена для музея в 2005 г. в Рыбинске. Инв. № ЧМ-20.

Раскрыта в 2006 г. Н. Б. Фоломешкиной (ВХНРЦ).

Авторский красочный слой хорошей сохранности, местами потерт, особенно золото нимбов и орнамента на полях. Мелкие выкрошки левкаса до доски с точечными утратами по орнаменту, царапины, кракелюр. В местах утрат красочного слоя, особенно в центре нижнего поля, – вставки нового левкаса с живописью, сделанные во время реставрации.

Надписи киноварью: «Агглъ Гднь»; остальные – черными чернилами: «Ананiй Михаiл Азарiй»; «Црь, идолъ, мучители».
На обороте заметна выцветшая и плохо читаемая надпись, сделанная черными чернилами:
«С(о)дму(?) седмицею / пещь халдейск(ия)».

Сюжет иконы основан на ветхозаветном тексте Книги пророка Даниила и иллюстрирует его рассказ о чудесном спасении трех плененных иудейских отроков: Анании, Азарии и Мисаила. Товарищи Даниила, во время вавилонского плена отобранные для службы «в чертогах царских» (Дан. 1, 4) получили халдейские имена: Седрах, Мисах, Авденаго. После того как Даниил истолковал вещий сон Навуходоносора, царь по его просьбе возвысил отроков над другими иудеями и поставил их «над делами страны Вавилонской» (Дан. 2, 49). Однако за отказ поклониться золотому истукану, торжественно установленному царем «на поле Деире, в области Вавилонской», юноши были связаны и брошены в раскаленную печь (Дан. 3, и особенно ст. 20–27), однако чудесным образом остались невредимы. В то время как языки пламени поражали разжигавших печь халдеев, Азария посреди огня возносил исполненную покаяния молитву Господу, закончившуюся прошением принять их духовную жертву. Царь Навуходоносор с изумлением видел, как освободившиеся от уз отроки «ходили среди огня и жар не касался их», а сошедший в печь ангел Господень охлаждал около них пламя. Видя чудесное спасение трех отроков, величие Бога вынужден был признать и сам Навуходоносор, после этого чуда еще более возвысивший отроков в стране Вавилонской.

Три отрока в пещи огненной» – один из древнейших сюжетов в христианском искусстве, который встречается уже среди ранних росписей катакомб и сохраняется неизменным вплоть до позднего Средневековья. Однако изображение на рассматриваемой иконе отличается от древней лаконичной схемы и подробно иллюстрирует ветхозаветный текст. Раскаленная пещь с вылетающими из топки языками пламени и помещенными в нее юношами занимает лишь правую часть композиции. Здесь же возвышается крупная фигура архангела Михаила, распростершего крылья и возложившего руку на охраняемых им и спасенных Господом отроков, а у подножия огненной печи представлены убитые пламенем халдеи. В центре на столпе установлен тот золотой истукан, которому отказались поклониться Анания, Азария и Мисаил, а на фоне богатых чертогов в окружении слуг восседает Навуходоносор. Такой подробный вариант иконографии известен на Руси с конца XV в. – к этому времени относится таблетка из серии святцев Софии Новгородской, хотя сформировалась такая иконография, вероятно, еще в византийском искусстве. На ее создание не могла не повлиять церковная служба, с особой торжественностью проходившая в Софийском соборе Константинполя 17 декабря – в день памяти пророка Даниила и трех отроков вавилонских. Во время литургии в этот день читался отрывок из «Послания к евреям», где два события – спасение Даниила из рва львиного и отроков от огня – ставятся в прямую связь с Воскресением Христа: «заставили умолкнуть львов, погасили яростный огонь» (Евр. 11, 33–34). День памяти пророка Даниила и трех отроков приходится на предрождественскую Неделю праотец, и они прославляются как ветхозаветные прообразы Христа.

В русском искусстве первой половины XVI в. сцена встречается достаточно часто и известна по фрескам (например, в алтаре Успенского собора Московского Кремля), миниатюрам и по иконам-минеям. Характерна она и для убранства боковых северных дверей XVI–XVII вв., ведущих в жертвенник храма, где чаще всего соединяется с сюжетом «Даниил во рву львином» (см. инв. № ЧМ-440). Живые подробности этой сцены могли быть навеяны чином пещного действа, который получил распространение на Руси в эпоху позднего Средневековья. Яркий по своей драматургии чин, в основу которого было положено ветхозаветное повествование о трех отроках, разыгрывался в кафедральных храмах 17 декабря, накануне Рождества Христова, что подчеркивало идею чудесного спасения людей Божественным заступничеством и будущего воскресения праведных. Таким образом, сюжет «Три отрока в пещи огненной» не только служил иллюстрацией ветхозаветного текста, но и напоминал о важнейших христианских идеалах: духовной стойкости и неприступной вере в Господа, праведности и чистоте, горячей молитве и покаянии.

Камерные размеры иконы, явно предназначенной для личного поклонения, и миниатюрность сцены напоминают таблетку, выкладываемую на аналое в день соответствующего праздника, и композицию лицевых миней, приходящуюся на 17 декабря. Восходящие к ним пядничные образы получили распространение в конце XVI – первой трети XVII столетия в искусстве строгановских мастеров, примером чего служит икона Емельяна Москвитина (ГРМ). Публикуемый образ продолжает эту традицию. Его заказной характер подтверждается и надписью на обороте, сообщающей о написании или принесении в храм образа «Пещь халдейская» на «седьмую седмицу» (Неделя Святых Отец по Пасхе), когда в читаемых поучениях особенно остро звучит мысль о необходимости горячей молитвы к Богу. Наиболее близка к этой иконе по времени и композиции еще одна пядничная икона второй трети (?) XVII в. из частного собрания, также восходящая к листу Строгановского иконописного подлинника, соответствующего дню 17 декабря.

К особенностям иконографии рассматриваемого памятника следует отнести поясное изображение отроков (обычно они показаны в рост или поколенно), жест поднятой и указывающей вверх руки архангела (традиционно он возлагает обе руки на головы юношей); необычные позы поверженных халдеев; фигуру пророка Даниила (?) в характерной шапочке рядом с Навуходоносором (как правило, изображаемого лишь в окружении воинов). Неизвестное другим композициям древо, размещенное за архангелом, и белый фон, возможно, напоминают о райском блаженстве праведных. Своеобразная композиция отличается как от новгородского, так и от московского варианта иконографии.

Миниатюрное письмо пядничного образа и усложненная композиция, подробно иллюстрирующая библейский текст, позволяют думать об ориентации художника на произведения строгановских мастеров. Однако стиль живописи свидетельствует о принадлежности более поздней эпохе. Упрощенная манера письма сказывается в почти плоскостной приближенности к первому плану, сближенности колорита, варьирующего всего несколько цветов, в основном красно-розовых, охристых и глубокого синего пигмента. Скорописное личнóе письмо по светло-коричневой основе моделировано путем активного высветления белилами. Широкие розовые и киноварные описи лишь имитируют послойное охрение и подрумянку. Одежды, за исключением красных, почти лишены драпировок, исполнены заливкой по просвечивающему рисунку. Приземистость фигур и их укороченные пропорции, сдержанность поз и жестов, неторопливость повествования, повторяемость колорита свидетельствуют об определенной архаизации художественного языка. Особое своеобразие придает иконе затейливое убранство полей, ковровый растительный орнамент которых напоминает заставки рукописей, а техника работы, имитирующая чернение по серебру, – изделия усольских мастеров. Подобные декоративные рамки известны в иконописи Великого Устюга, с которой, вероятно, и надо связывать этот памятник. Но не исключено, что его необычный стиль отражает работу мастеров Нижнего Поволжья – места последнего бытования иконы.