В 4-ом номере журнала "Русское искусство" вышла статья Анны Иванниковой "Образ святителя Иннокентия Иркутского из собрания Музея русской иконы".

 

Начало XIX столетия, отмеченное печатью нарастающей военной угрозы со стороны наполеоновской Франции, в России совпало с активным поиском мощных нравственных и духовных ориентиров. Одним из них стало подвижничество святителя Иннокентия, первого епископа Иркутского, Нерчинского и Якутского, занимавшегося активной миссионерской деятельностью на обширных пространствах восточной сибири. В Музее русской иконы хранится ранний образ святителя Иннокентия в драгоценном серебряном окладе, созданный около 1808 года (1), вскоре после канонизации святого. 

 

Святитель Иннокентий стал вторым, после Димитрия Ростовского (1757), русским чудотворцем, получившим общерусскую канонизацию в эпоху синодального периода истории Русской Церкви. С отменой патриаршества в 1721 году в духовной жизни страны происходят глобальные изменения, коснувшиеся и практики прославления святых. Отныне этот процесс полностью ставится под государственный контроль, формализуется и усложняется. Поэтому включение святителя Иннокентия в сонм святых в 1804 году можно признать событием выдающимся в православной жизни не только Сибири, но и всего русского общества.

Святитель Иннокентий (в миру – Иоанн Кульчицкий, ок. 1680–1731) (2), выходец из мелкопоместных дворян, был выпускником Киевской духовной академии. В 1721 году его назначили епископом Переславским и определили главой духовной миссии в Пекине (Китай). Однако китайские власти, попавшие под воздействие иезуитов, воспрепятствовали въезду российского епископа в столицу. Претерпев трудное и безденежное пребывание в Троице-Селенгинском монастыре (Бурятия), святитель не поддался унынию – он активно занимался иконописанием, вел жизнь простого монаха и проповедовал среди язычников и бурят. В 1727 году он был назначен епископом Иркутским и Нерчинским. Вплоть до своей кончины в 1731 году свт. Иннокентий вел неутомимую работу по наведению порядка в церковных делах, открывал школы для священнослужителей, возводил новые храмы и способствовал активному распространению христианской веры среди местных жителей. Последовавшие за кончиной епископа свидетельства о многочисленных чудесах, происходивших по всей России, а также обретение его нетленных мощей в 1764 году стали веским основанием для установления в 1804 году общецерковного празднования свт. Иннокентию на 26 ноября.

Рассматриваемый памятник входит в число самых ранних датированных образов только что канонизированного чудотворца. Сохранившаяся на окладе дата его создания, 1808 год, позволяет точнее определить и время написания самой иконы – не ранее 1804 (год прославления епископа) и не позднее 1808 года, что совпадает с периодом формирования основных иконографических изводов изображения свт. Иннокентия. Образцами для первых икон служили прижизненные портреты, что сказалось на внешнем облике епископа, наделенном рядом остро индивидуальных и конкретных черт: нос с горбинкой, полученной в результате травмы во время служения обер-иеромонахом флота, слегка опущенные уголки карих глаз, подчеркнутые приподнятыми над переносицей бровями, живой вдумчивый взгляд. Публикуемый памятник является яркой иллюстрацией постепенного стирания четких границ между иконой и историческим портретом, о чем свидетельствует и смешанная техника исполнения произведения. Если бы не идущая по верхнему полю надпись, в которую введены слова «образ святителя» – они могли появиться только после канонизации чудотворца (3), – и такой характерный признак, как нимб вокруг головы иркутского епископа, можно было бы подумать, что перед нами портрет.

Существует два основных извода изображения свт. Иннокентия, каждый из которых восходит к его раннему прижизненному портрету (4). В первом, поясном, варианте святитель одной рукой прижимает к себе внушительных размеров крест, во второй держит четки – эти атрибуты особо подчеркивают роль иркутского епископа как миссионера и проповедника. Широкому распространению этой иконографии по всей России способствовал гравированный эстамп, исполненный в Москве в первой трети XIX века (5). Второй извод, чаще также поясной, представляет собой торжественный образ святителя Иннокентия, облаченного в архиерейские одежды. Он получает преимущественное бытование в Восточной Сибири. Самым ранним из сохранившихся образцов такой иконографии является портрет-икона архипастыря рубежа XVIII–XIX веков из Иркутского областного художественного музея, где он представлен в малом архиерейском облачении с благословляющим жестом правой руки и архиерейским жезлом в левой (6). К этому типу относится и образ из Музея русской иконы, причем иркутский епископ изображен на нем в рост, в парадных архиерейских одеждах (саккос, омофор, палица, митра, с панагией и крестом на груди), отличающихся выписанностью фактуры тканей, в его руках символ архиерейской власти – жезл с сулόком (двойной платок у навершия посоха, защищающий руку от мороза). Вполне возможно, что прототипом для нашего памятника послужил одноименный ростовой образ святителя из собора Знаменского монастыря в Иркутске, созданный в начале XIX века (7). Отсутствие традиционного изображения Вседержителя или Богоматери, которым обычно предстоят святые, также можно объяснить ориентацией на портретные образцы. Высокий уровень исполнения и необычность замысла позволяют думать о заказном характере иконы, явно принадлежавшей какому-то важному лицу. Видимо волей заказчика, пожелавшего воссоздать на иконе сакральное пространство посещенной святыни и окружающий ее пейзаж, можно объяснить и появление в среднике Вознесенской обители и главного собора, вместившего мощи иркутского епископа. Отмеченные особенности уникальны и пока что не находят аналогий среди опубликованных и известных нам произведений. 

Икона свт. Иннокентия – типичный памятник раннего XIX столетия. В это время в светском искусстве главенствует сентиментализм, проникший в церковную живопись под влиянием В. Л. Боровиковского. В нашем случае сентиментализм проявляется в характере написания лика святителя, который наделен чертами, выдающими его экзальтированное состояние. А также прослеживается в манере исполнения пейзажа, хоть и воспроизводящего реальный рельф местности – берег полноводной реки Ангары, протекающей среди зеленеющих долин и невысоких холмов, и цепь заснеженных горных вершин, виднеющихся на горизонте, – но подернутого полупрозрачной тающей дымкой, сквозь которую виднеются окрашенные в розовые тона купола Вознесенского монастыря. Рассматриваемая икона входит в группу традиционных памятников рубежа XVIII–XIX столетий с изображением святых покровителей обителей, с одной стороны отмеченных реализмом в передаче пейзажа, а с другой – романтизированным внешним обликом архитектурных построек. К ней относится икона преподобного Макария Калязинского (1792, ГРМ) и образ Арсения Тверского (1803, Музей древнерусского искусства им. А. Рублева) (8). Подобные пейзажные фоны встречаются и в иркутской иконописи позднего XVIII столетия (9). Профессиональный уровень исполнения и выписанность деталей свидетельствуют о незаурядном таланте иконописца, по-видимому, выходца из Иркутска. И это не случайно, поскольку с учреждением в 1727 году Иркутской епархии город превращается в главный художественный центр Восточной Сибири, где работали ведущие иконописцы, принимавшие заказы со всей епархии (10).

Изображения святых на полях икон, обычно появляющиеся по воле заказчика, традиционны для русской иконописи. В данном случае это образ преподобномученика Андрея Критского в верхнем правом углу средника, заключенный в нарочито выделенный барочный картуш. По сути он представляет икону в иконе, что выглядит несколько необычно и выпадает из общего строя памятника как по стилю (прослеживается очевидная ориентация на барочные иконы), так и по общему иконографическому решению (он словно внесен из другого художественного пространства). Вполне возможно, речь идет о копировании какого-то почитаемого образа, соединение которого с фигурой только что прославленного святого было важно для заказчика. Отметим, что подобное совмещение двух образов традиционно для икон святых покровителей и основателей монастырей. В верхней части таких икон появляются отдельные, заключенные в картуши и несомые ангелами изображения праздника или святого, в честь которого освящен главный монастырский храм (11). Возможно, что рассматриваемый памятник был вложен в одну из церквей или придел, посвященных Андрею Критскому.

В феврале 1805 года мощи святителя Иннокентия были перенесены из деревянной Тихвинской монастырской церкви в главный собор обители, а в 1808 году иркутский купец Николай Мыльников заказал для гробницы драгоценную серебряную раку, исполненную московскими мастерами и весившую  5 пудов 20 фунтов 48 золотников (т.е. 90 кг) – она обошлась, по семейному преданию, в 14 тысяч рублей (12). Интересно, что в этот же год, возможно, по просьбе выходца из тех же иркутских купеческих кругов был создан оклад для образа свт. Иннокентия из собрания Музея русской иконы. Он отличается детальной подробностью и скрупулезной прорисовкой деталей и принадлежит к числу замечательных образцов чеканного искусства. Такие иконные уборы, на гладкой поверхности которых возникают природные и архитектурные пейзажи, относятся к «живописному» («картинному») направлению, широко распространившемуся в начале XIX столетия. Точно повторяя иконописный оригинал, мастер совершенствует и детализирует его в мельчайших подробностях: изящная чеканка передает детали одеяния святого и окружающий пейзаж. Орнаментика классицизма сказывается в украшении рамы и полей оклада изящными вазонами, композициями из цветочных гирлянд и лент. Выполненный иркутским мастером оклад относится к числу редких образчиков искусства этого художественного центра, дошедших до нас в небольшом количестве, что придает произведению особое значение. 

 

Примечания

(1) Икона: начало XIX века. Иркутск (?). Оклад: 1808 год. Иркутск. Размер: 36,6х30,6х2,7 см. Дерево, две доски, две врезные сквозные профилированные шпонки, ковчег, паволока отсутствуют, грунт (очень тонкий), смешанная техника. Оклад: серебро, золочение, чеканка, гравировка, пунцирование. Инв. № ЧМ-469. Приобретена на аукционе в Лондоне в 2009 г.

(2) Пивоваров Борис, прот., Павлова О.А. Иннокентий // Православная энциклопедия. М., 2000– (далее – ПЭ). Т. 22. С. 716–725.

(3) Зеленина Я.Э. От портрета к иконе. Очерки русской иконографии XVIII – начала XX века. М., 2009. С. 119 (далее – Зеленина, 2009).

(4) Крючкова Т.А. Иннокентий. Иконография // ПЭ. Т. 22. С. 716–725.

(5) Духовные светочи России. Портреты, иконы, автографы выдающихся деятелей Русской Церкви конца XVII – начала XX веков. М., 1999. Кат. № 16. С. 43.

(6) Сибирский портрет XVIII – начала XX в. в собрании Иркутска, Красноярска, Кяхты, Новосибирска, Томска, Тюмени, Читы. СПб., 1994. С. 10, 131. Ил. 5.

(7) Крючкова Т.А. Указ. соч. С. 716.

(8) Святые земли Русской. СПб., 2010. Кат. № 88. С. 150–151; Зеленина, 2009. С. 217, ил. 185.

(9) Крючкова Т.А. Иркутское барокко. М., 1993. Кат. № 95. С. 254–255.

(10) Крючкова Т.А. Иконы земли Иркутской // Сибирская икона. Омск, 1999. С. 224–232.

(11) В качестве примера можно привести иконы св. Нила Столобенского с обителью второй половины XVIII столетия.

(12) Крючкова Т.А. Святитель земли иркутской // Восточно-Сибирская правда. 2000. 11 ноября.